Ксения Любавина - С видом  на счастье

10

— Послушайте, Всеволод, — говорила я снежным зимним утром в трубку телефона, — я, конечно, многое могу понять — карман у покупателя далеко не безразмерный… Но может быть, вы скажете, зачем пошли смотреть эту квартиру, если не располагаете нужной суммой?

— Я располагаю, — услышала я в ответ тягучий голос клиента по имени Всеволод. — Просто считаю, что мне не нужна такая дорогая квартира. Давайте смотреть что-то попроще…

Бисова детина!

— Если мне не изменяет память, мы с вами уже посмотрели девять или десять вариантов.

— Может быть. Я точно не помню.

— Вы только поймите меня правильно, Всеволод, — я и вправду пыталась быть с ним вежливой и деликатной, — дело не в том, что мне жаль потраченного времени. Просто я считаю, что нам с вами необходимо внести ясность по вопросу цены и качества квартиры, которая вам нужна.

— Да…

Чертова флегма…

Вот уже две недели я каталась с ним по объектам, а воз был и ныне там. Вероятно, на мою долю выпал один из тех случаев, когда ты никак не можешь понять, что клиенту надо: посмотреть, как люди живут, продемонстрировать собственную крутизну, убить время в обществе симпатичного риелтора женского пола или же все-таки выбрать вариант и купить квартиру? Он был абсолютно непрошибаемым. Каждый показ завершался у нас одной и той же фразой: «Мне надо с этой мыслью переспать». Я готова была сама с ним переспать, лишь бы он быстрее определился с выбором, но девичья гордость не позволяла решиться на этот отчаянный шаг.

Всеволод занимал должность заместителя директора в одной крупной фирме, но при этом совершенно не умел (или не хотел?) принимать решения. В связи с этим у меня частенько возникала стервозная мыслишка: а не позвонить ли мне генеральному директору этой компании и не поинтересоваться, на кой ляд ему нужны такие замы. И вообще, если быть до конца откровенной, черт бы их побрал, этих ВИП-клиентов, доморощенных наших князей и графьев рабоче-крестьянского происхождения…

Наш разговор опять-таки закончился ничем. Сева, невнятно мыча, как будто бы согласился с моими доводами, но, по обыкновению, сделал акцент на том, что ему нужна такая квартира, в которую бы он влюбился с первого взгляда. В девушек надо влюбляться, чудак-человек, а не в стены!

Я положила трубку и посмотрела в окно. Там, во внешнем мире, с непроницаемых белесых небес падал хлопьями пушистый снег. Конец года. Двадцать второе декабря. На двадцать восьмое была назначена корпоративная вечеринка в ресторане, и я с досадой вспомнила, что у меня нет ни одного приличного платья. У меня в работе было пять клиентов, практически готовых идти на задаток, да еще этот Всеволод, Севочка, благодаря нерешительности которого я каждый день приползала домой в одиннадцатом часу ни живая ни мертвая. По сравнению со мной Золушка была просто жалкой тунеядкой…

Прибежал Вася из БТИ в заснеженной норковой ушанке и пуховике из непромокаемой ткани. Он несколько раз громко топнул на входе, чтобы стряхнуть налипший снег с теплых зимних ботинок, затем снял шапку и тоже энергично ее встряхнул, чем вызвал неудовольствие нашей юной секретарши Олеси.

— Василий Андреевич, — сказала она с укоризной, — поаккуратнее, пожалуйста.

Просто капли воды попали на рукав ее белоснежной блузки и на документы, с которыми она работала.

— Извини, Олесь, — походя извинился Вася и стремительно последовал на свое рабочее место. Почему-то он сегодня был не в духе.

Вот и со мной поздоровался как-то формально, буркнул сухо: «Привет», небрежно швырнул на стол кожаную папку…

— Привет, привет… от старых штиблет, — ответила я, надеясь услышать от него какую-нибудь шутку-прибаутку, какими обычно мы с ним обменивались, приветствуя друг друга в начале рабочего дня. Но Вася даже не улыбнулся, молча ушел на кухню пить кофе.

«Что-то случилось», — пришла мне в голову нехорошая мысль. В самом деле, у семейного человека свои заботы, мало ли что, ребенок заболел, не дай бог, конечно, или с женой не поладил… Это я живу сама по себе, без привязок и обязательств, и ни о ком у меня душа не болит. И тут мне вспомнилось, что Вася пребывает в таком настроении еще с начала недели, просто в повседневной рабочей суете я этого не заметила. Мне даже было недосуг перекинуться с ним парой фраз. Мысленно осудив себя за невнимательность и бессердечие, я тут же поклялась, что обязательно поговорю с ним по душам, как только представится удобный случай.

Но когда он вернулся из кухни мрачнее мрачного, сел напротив меня и вперил взгляд в монитор, вся моя прежняя решимость, равно как и благие намерения, улетучилась, и я вдруг поняла, что не могу заговорить с ним. Даже находиться с ним за одним столом стало для меня в тягость. В мыслях он был где-то далеко, и я почувствовала себя брошенной и совершенно лишней. Все, что я могла сделать сейчас, — встать и уйти. Я решила выпить кофе на кухне.

Там Надежда Леонидовна готовила горячие бутерброды. Странное дело, но так уж совпадало: в какое бы время я ни зашла на кухню, там всегда была Надежда Леонидовна. Когда она, интересно, квартиры продает?

Следом за мной вошел расстроенный чем-то Виктор Сергеевич. Он налил себе крепкого чая и положил четыре ложки сахара с горочкой. Мне вовсе не было жаль казенного сахара, просто Сергеич никогда больше двух ложек в чай не клал. Я без всяких околичностей поинтересовалась:

— Что с вами, Виктор Сергеевич?

Он вяло махнул рукой и хлебнул из кружки. Потом ответил с неподдельной болью в голосе:

— Кирюху, дурака, уволили.

Суровцева заинтересованно переспросила:

— Кислевского уволили? Почему? Он же последнее время сделки шарашил направо и налево…

— Деньги у клиента взял, а с агентством поделиться забыл, — сказал Виктор Сергеевич и горестно покачал головой. — Ох, дурак, дурак…

Я хотела сказать ему, что Кислевский не столько дурак, сколько подонок и сволочь, но деликатно промолчала.

Вот ведь как бывает… Еще в конце прошлого месяца нам ставили в пример Великого и Ужасного Кирилла Артуровича Кислевского, турбосупермегариелтора, намолотившего за ноябрь в казну триста пятьдесят тысяч. А теперь наш идол, кумир поколений, загремел под фанфары. Самое интересное, что я не испытывала сейчас ни малейшего злорадства. Мне было плевать на дальнейшую судьбу пана Кислевского, но в душе я сочувствовала Виктору Сергеевичу, расстроенному сверх всякой меры из-за этого говнюка.

Выпив чаю, Кузнецов ушел. Мы с Надеждой Леонидовной снова остались одни. Внезапно она радостно произнесла, вынимая бутерброды из микроволновки:

— Ну что, Алка-палка, дождалась-таки своего часа?